Неточные совпадения
— Не для того ты
убил его,
барин: станешь ты его есть! Ты его для потехи
своей убил.
Давеча я был даже несколько удивлен: высокоталантливый обвинитель, заговорив об этом пакете, вдруг сам — слышите,
господа, сам — заявил про него в
своей речи, именно в том месте, где он указывает на нелепость предположения, что
убил Смердяков: „Не было бы этого пакета, не останься он на полу как улика, унеси его грабитель с собою, то никто бы и не узнал в целом мире, что был пакет, а в нем деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены подсудимым“.
— Как же бы я мог тогда прямее сказать-с? Один лишь страх во мне говорил-с, да и вы могли осердиться. Я, конечно, опасаться мог, чтобы Дмитрий Федорович не сделали какого скандалу, и самые эти деньги не унесли, так как их все равно что за
свои почитали, а вот кто же знал, что таким убивством кончится? Думал, они просто только похитят эти три тысячи рублей, что у
барина под тюфяком лежали-с, в пакете-с, а они вот убили-с. Где же и вам угадать было, сударь?
— А про лакея, про Смердякова, что
барина своего убил, а вчера повесился.
Видите ли,
господа присяжные заседатели, в доме Федора Павловича в ночь преступления было и перебывало пять человек: во-первых, сам Федор Павлович, но ведь не он же
убил себя, это ясно; во-вторых, слуга его Григорий, но ведь того самого чуть не
убили, в-третьих, жена Григория, служанка Марфа Игнатьевна, но представить ее убийцей
своего барина просто стыдно.
Искали его, искали, даже на крестьян думали, не
убили ли, мол,
своего барина.
Вон, сказывают, одному такому же втемяшилось в голову, что ежели раб
своего господина убьет, так все грехи с него снимутся… и
убил!
Старуха матроска, стоявшая на крыльце, как женщина, не могла не присоединиться тоже к этой чувствительной сцене, начала утирать глаза грязным рукавом и приговаривать что-то о том, что уж на что
господа, и те какие муки принимают, а что она, бедный человек, вдовой осталась, и рассказала в сотый раз пьяному Никите о
своем горе: как ее мужа
убили еще в первую бандировку и как ее домишко на слободке весь разбили (тот, в котором она жила, принадлежал не ей) и т. д. и т.д. — По уходе
барина, Никита закурил трубку, попросил хозяйскую девочку сходить за водкой и весьма скоро перестал плакать, а, напротив, побранился с старухой за какую-то ведерку, которую она ему будто бы раздавила.
Лично каждый из этих
господ может вызвать лишь изумление перед безграничностью человеческого тупоумия, изумление, впрочем, значительно умеряемое опасением: вот-вот сейчас налетит! вот сейчас
убьет, сотрет с лица земли этот ураган бессознательного и тупоумного лгания, отстаивающий
свое право
убивать во имя какой-то личной «искренности», до которой никому нет дела и перед которой, тем не менее, сотни глупцов останавливаются с разинутыми ртами: это, дескать, «искренность»! — а искренность надобно уважать!
— Избави господи, ваше благородие! Зачем
убивать? Нешто мы некрещеные или злодеи какие? Слава те господи,
господин хороший, век
свой прожили и не токмо что
убивать, но и мыслей таких в голове не было… Спаси и помилуй, царица небесная… Что вы-с!
— Доктор пришел! — крикнул он и захохотал. — Наконец-то!
Господа, поздравляю, доктор удостаивает нас
своим визитом! Проклятая гадина! — взвизгнул он и в исступлении, какого никогда еще не видели в палате, топнул ногой. —
Убить эту гадину! Нет, мало
убить! Утопить в отхожем месте!
— Если откровенно сознаться,
господин аббат, известие это, хотя и поразило меня
своею неожиданностью, но не особенно огорчает. Вы понимаете, конечно, что только безвыходное положение заставило меня согласиться на этот брак. Чужое имя графа Свенторжецкого, легкомысленно мною купленное в Москве, не окончательно
убило во мне понятия о чести, о нравственном и безнравственном…
Тут была и оборванная, растрепанная и окровавленная крестьянская женщина, которая с плачем жаловалась на свекора, будто бы хотевшего
убить ее; тут были два брата, уж второй год делившие между собой
свое крестьянское хозяйство и с отчаянной злобой смотревшие друг на друга; тут был и небритый седой дворовый, с дрожащими от пьянства руками, которого сын его, садовник, привел к
барину, жалуясь на его беспутное поведение; тут был мужик, выгнавший
свою бабу из дома за то, что она целую весну не работала; тут была и эта больная баба, его жена, которая, всхлипывая и ничего не говоря, сидела на траве у крыльца и выказывала
свою воспаленную, небрежно-обвязанную каким-то грязным тряпьем, распухшую ногу…
— В течение двух лет, — продолжала «особа», — покойная и Дарья Николаевна были неразлучны… Генеральша же не могла нарадоваться на
свою новую племянницу… И вдруг теперь некоторые говорят, что молодая Салтыкова чуть ли не
убила свою тетку… Да есть ли в этом какой-нибудь смысл,
господа?
— Дитятко… Дунюшка… встань, дитятко, не
убивай себя по-пустому, — говорил старик разбитым, надорванным голосом. — В чем же вина твоя? В чем?.. Очнись ты, утеха моя, мое дитятко! Оставь его, не слушай…
Господь видит дела наши… Полно, не круши меня слезами
своими… встань, Дунюшка!..
— Бей же меня, батюшка, бей! — сказал тогда сын, поспешно растегивая запонку рубашки и подставляя раскрытую, обнаженную грудь
свою. — Бей; в этом ты властен! Легче мне снести твои побои, чем видеть тебя в тяжком грехе… Я, батюшка (тут голос его возвысился), не отступлюсь от
своего слова, очередь за нами, за твоими сыновьями; я пойду за Гришку! Охотой иду! Слово мое крепко: не отступлюсь я от него… Разве
убьешь меня… а до этого
господь тебя не допустит.
— Или ты не узнал меня,
барин, — отвечал хриплый голос. — Неужели ты хочешь
убить верного
своего раба?
Перешагнув через порог, он заметил на стене
свою безобразную тень; мучительное чувство… как бешеный он выбежал из дома и пустился в поле; поутру явился он на дворе, таща за собою огромного волка… блуждая по лесам, он
убил этого зверя длинным ножом, который неотлучно хранился у него за пазухой… вся дворня окружила Вадима, даже
господа вышли подивиться его отважности… Наконец и он насладился минутой торжества! — «Ты будешь моим стремянным!» — сказал Борис Петрович.
— Банкротом он сделался последнее время, и то по политическим причинам, а векселя и накладные гораздо раньше существовали, и наконец… Это невероятно даже… прокурорский надзор дошел до того, что обвиняет
господина Хмурина, — как бы вы думали, в чем? В убийстве-с, ни больше ни меньше, как в убийстве одного из
своих кредиторов, с которым он случайно пообедал в трактире, и тот вскоре после того помер!.. Значит,
господин Хмурин
убил его?
— Да, так и надо. Только — это не всё. В Петре — задору нет, вот горе! Без задора — ни родить, ни
убить. Работает будто не
своё, всё ещё на
барина, всё ещё крепостной, воли не чувствует, — понимаешь? Про Никиту я не говорю: он — убогий, у него на уме только сады, цветы. Я ждал — Алексей вгрызётся в дело…
— С вами она, точно с
барином, обращалась, а тот — так, я сам видел
своими глазами,
убей бог на месте, тут же у ней со стола воровал.
—
Господа! я представляюсь вам, — начал он, кланяясь, — я отец вашего несчастного товарища! Мой сын умер, он
убил себя… он осиротил меня и
свою мать… но он не мог поступить,
господа, иначе… Он умер как честный и благородный молодой человек, и… и… это то, в чем я уверяю вас и… в чем я сам буду искать себе утешения…
Кроме этих внешних достоинств, он любил меня украшать и внутренними, нравственными качествами; так, например, припишет мне храбрость неимоверную в рассказе такого рода, что раз будто бы мы ехали с ним ночью и встретили медведя, и он, испугавшись, сказал: «
Барин, я пущу лошадей», а я ему на это сказал: «Подержи немного, жалко медвежьей шкуры», и
убил медведя из пистолета, тогда как я в жизнь
свою воробья не застреливал.